Матушка Митрофания

знаменитая игумения Митрофания

В 1873 году Россию потрясла весть о том, что самая уважаемая и чтимая из деятелей церкви - знаменитая игумения Митрофания находится под судом по делу о подлогах и фальшивых векселях на фантастическую сумму в два миллиона рублей. Это дело стало «одним из самых выдающихся процессов первой эпохи нового суда», оно широко обсуждалось в печати всех направлений. Споры о нём не утихают и сегодня.

В миру - Прасковья Розен

Игумения Митрофания, в миру баронесса Прасковья Григорьевна Розен, устроительница общин сестёр милосердия в Санкт-Петербурге, Пскове и Москве, была десятой по счёту настоятельницей серпуховского Владычного монастыря (1861-1874г.г.). Она привела эту обедневшую к тому времени обитель к процветанию. Получив большое наследство, Митрофания всё его истратила на монастырь и на благотворительность.

Прасковья Григорьевна Розен появилась на свет 15 ноября 1825 года в аристократическом семействе. Отец её - генерал от инфантерии и генерал-адъютант Григорий Владимирович Розен происходил из очень древнего баронского рода, берущего начало ещё в X веке. Все Розены отличались глубокой религиозностью. Они были не только рыцарями-воинами и вассалами римско-католической церкви, но и католическими епископами и архиепископами. Некоторые из них причислены к лику святых. Григорий Владимирович почти десять лет служил в действующей армии - от Аустерлицкого сражения в 1805 году до победного вступления русских полков в Париж в 1814-м. На Бородинском поле командовал частью гвардии, а при отходе русской армии к Москве - всем пехотным арьергардом. Его  портрет по праву выставлен в знаменитой  галерее героев-военачальников 1812 года в Зимнем дворце.

Мать - баронесса Елизавета Дмитриевна Розен, урождённая графиня Зубова, была фрейлиной Высочайшего двора. Со стороны матери в её роду были представители князей Вяземских и Трубецких, со стороны отца - Раевские.

Прасковья стала шестым ребёнком в семье. Высшая аристократия - та среда, в которую  она с детства была погружена. Через двадцать лет монашества она отмечала, что и «…и в монашеской рясе я всё-таки принадлежу к числу столбовых дворян, к числу аристократов».

Детские годы Прасковьи Розен протекали счастливо и безмятежно. Она жила в Москве, Митаве, Белостоке, Петербурге, Тифлисе. Семья была обласкана императорской фамилией. С маленькой девочкой часто играл Николай Первый. Жили они в царских дворцах,  близкой подругой Прасковьи стала дочь Государя – Александра. Наукам будущую игумению обучали высококвалифицированные учителя из Швейцарии. Самым любимым занятием было для неё рисование. «...Я писала карандашом портреты всех посетителей, и так удачно, что... для меня взяли учителя рисования. С тех пор это занятие было для меня самое приятное и впоследствии оказалось мне более чем полезным». Живописи её обучал знаменитый  художник-маринист И.К. Айвазовский.

В середине 1830-х годов, когда генерал Розен уже служил на Кавказе в должности командира Отдельного кавказского корпуса и главноуправляющего гражданской частью и пограничными делами Грузии и Армянской области, с ним и его семейством познакомился Михаил Юрьевич Лермонтов. Ещё в Петербурге поэт служил в одном полку со старшим сыном генерала - Дмитрием и был дружен с ним. Когда над головой Лермонтова разразилась гроза и разъярённый император выслал его на Кавказ, генерал Розен, к его чести, попытался облегчить участь опального поэта, уберечь его, насколько это было возможно, от смертельной опасности. Летом 1837 года, накануне приезда на Кавказ Николая I, Розен распорядился прикомандировать Лермонтова к эскадрону, который должен был встречать царя. В этом распоряжении генерала Розена биографы поэта усматривают попытку привлечь к нему внимание Николая I в надежде, что тот, возможно, сменив гнев на милость, возвратит Лермонтова в Петербург…

В 1837 году отца неожиданно уволили со службы. Мужа старшей сестры Лидии арестовали и сослали в Вятку. От нанесённых обид и несправедливостей он серьёзно заболел и через четыре года умер.

Николай I, чувствуя, вероятно, за собой вину перед человеком, честно и преданно служившим ему и Отечеству долгие годы, пожаловал баронессе Прасковье Григорьевне Розен придворное звание фрейлины Её Императорского Величества, повелел уплатить все долги отца и назначил пенсию матери Прасковьи. Девушка полюбила балы в Зимнем дворце, поездки на дачу в Павловск, увлеклась конным спортом, зимой гарцевала в московском Манеже.

При приездах императорской четы в Москву Прасковья в числе фрейлин дежурила при Александре Фёдоровне, всегда особенно милостиво к ней относившейся.

Прасковья и вся её семья были глубоко верующими людьми и, несмотря на эти светские увлечения, находили время посещать храмы, ежегодно ездили по святым местам. В Воронеже она познакомилась с архиепископом Антонием, который стал её духовным наставником. Другим духовным наставником был Митрополит Московский и Коломенский Филарет. Он заменил ей отца.

Баронесса и фрейлина императрицы замуж не вышла и, видимо, вообще отказалась от всяких надежд на замужество (намёки на какую-то драму можно уловить в её мемуарах). 30 марта 1844 года скончалась крёстная мать Прасковьи - графиня Наталья Александровна Зубова. Вскоре пришла весть, что 29 июля 1844 года от преждевременных родов вместе с новорождённым сыном Вильгельмом в Царском Селе умерла её любимая подруга и ровесница - великая княгиня Александра Николаевна. Эти события так повлияли на девушку, что она стала задумываться о жизни в монастыре.

Зимой 1848 года она познакомилась с монахиней, которая собирала деньги на строительство храма Богородицы в Тамбовской губернии. Прасковья пообещала нарисовать для этого храма иконы и дать денег на церковную утварь. Ею были оставлены уроки верховой езды и живописи у Айвазовского. Она стала изучать искусство иконописи.

В 1849 году баронесса написала свой первый иконостас, а за три последующих года - ещё несколько, пожертвованных ею в бедные храмы и монашеские обители. Почти ежедневно она посещает Московский Зачатьевский монастырь, ходит пешком на богомолье в подмосковные обители.

Во время  поездки в Воронеж Прасковья дала обет поступить в монастырь, но старец Киево-Печерской лавры Парфений, у которого она получила благословение на этот шаг, велел ей пока не оставлять мать.

4 июня 1852 года, в день памяти святого Митрофана, Прасковью во время прогулки понесли лошади. Видя неизбежность смерти, она дала обет Богу, что если будет спасена, то немедленно поступит в Алексеевский монастырь в Москве. Лошадь, наскочив на телегу, остановилась, и Прасковья осталась невредима.

16 июня 1852 года она навсегда надела платье чёрного цвета, решив  уйти в Алексеевский монастырь. Прасковья со слезами просила мать благословить её, обещая никогда не оставлять и оказывать помощь. Наконец, баронесса Е.Д. Розен решилась и благословила дочь иконой святителя Митрофана. Было ей тогда всего 26 лет…

 

Монастырская жизнь

Началась монастырская жизнь: уход за больными, почтовая переписка, иконопись, наблюдение за строительством двух храмов, когда она вставала в три часа утра и принимала строительные материалы. Ходила она и на богомолье в Киев.

После сильной простуды, ввиду угрозы осложнения из-за болезни лёгких, врачи рекомендовали Митрофании срочно предпринять лечение и покинуть Москву, пожить на свежем воздухе, в сосновом лесу. Её прошение о переводе в серпуховский Владычный монастырь было удовлетворено 10 октября 1857 года. Рясофорная монахиня Митрофания присматривала за больными, устроила больницу, над которой в 1861 году была утверждена смотрительницей.

В 1860 году умерла её сестра - Аделаида, которая была пострижена в монахини под именем Алексия. В память о ней Митрофания принесла в дар Владычному монастырю серебряный ковчег с частицей святых мощей Алексия - митрополита Московского.

 

«…Избрана самим Богом»

2 августа 1861 года она стала настоятельницей монас-тыря. Святитель Филарет, митрополит Московский и Коломенский, возвёл её в сан игумении и, вручая игуменский посох, произнёс: «…подкрепляй себя тем, что ты избрана на поприще этого служения не мною, но самим Богом».

«Святитель знал, что его слово, его воля были святыми для меня, и поэтому он, не предварив меня о сем, прямо послал указ о моём назначении», - вспоминала игумения.

В её келье ничто не напоминало об аристократическом происхождении - во всём виделись суровая простота и молитвенный покой. Внутри монастыря на свои средства Митрофания выстроила двухэтажный каменный дом – в нём разместились больница, аптека, иконописная мастерская. По ходатайству матушки Владычный монас-тырь перестал быть местом для исправления ссыльных, направляемых сюда по решению церковного и гражданского начальства. В то время здесь обитали 210 сестёр, денег же в монастырской кассе почти не было... Матушка  выкупила у крестьян Владычной слободы дома, располагавшиеся близ монастырских стен, чтобы очистить периметр обители от бытового мусора и грязи, придать обители достойный вид.

Первым делом она решила отменить унизительные книжные сборы. Все запасы для обители сделала на свои собственные средства. Чтобы улучшить питание сестёр, она наладила рыбную ловлю на монастырском озере: половина улова поступала в пользу обители, а половина - нанятым рыбакам.

На бросовых участках земли при обследовании обнаружилась глина, годная для выработки кирпича и черепицы, и вскоре здесь открылись заводы по формовке и обжигу кирпича. Был построен и собственный известковый завод.

Ветхие деревянные лачуги Владычной слободы игумения распорядилась заменить добротными каменными домами. Монастырские сборы за перевоз через Оку отменила совсем. Было выстроено трёхэтажное каменное здание для подворья, а перед самим Владычным монастырём - гостиница для прибывающих богомольцев. Матушка распорядилась выстроить конный двор, торговые лавки, сдаваемые в наём, здание народного училища, в котором учились девочки-слобожанки, содержавшиеся на полном монастырском обеспечении. Пасека из 100 ульев поставляла душистый воск свечному заводу, устроенному в обители. На скотном дворе появились элитные холмогорские и швейцарские коровы, в овчарнях – романовские овцы, их шерсть шла на изготовление тёплых тканей. Своими силами сёстры и сено заготавливали, и на обширном огороде (20 десятин земли) управлялись. Всё умели делать: прясть, ткать, шить одежду и башмаки; монастырские изделия неизменно вызывали восхищение на больших выставках. Сама Матушка ходила на сенокос сгребать сено и ставить стога, возила на угодья чай и молоко, чтобы подкрепить тружениц, жила с ними в палатках.

Ризница монастыря обогатилась вкладами самой матушки и приношениями прихожан. Многие святые иконы украсились золотыми подвес-ками и бриллиантами. Она сама вышила пелену под образ Введения Богородицы.

К 1870 году в монастыре выстроили два сестринских корпуса. Для овощных припасов соорудили вместительный погреб. Возникали новые рукодельни и светлицы. Монастырь хорошел, укреплялся хозяйственно и духовно. Большую заботу взяла на себя игумения Митрофания по прославлению строителя Владычного монастыря - преподобного Варлаама Серпуховского: собирание сведений, описание чудес, направление материалов епархиальному начальству. Благодаря этим трудам имя преподобного было восстановлено в народной памяти.

Стараниями игумении Серпуховский Введенский Владычный женский монастырь стал одним из лучших не только в Московской губернии, но и во всей России. Она получила множество наград от императорской фамилии и церковных властей. Митрополит Иннокентий, сменивший почившего Филарета, относился  к ней по-отечески. Доверие императрицы к бывшей фрейлине настолько окрепло, что она поручила Митрофании руководство общинами сестёр милосердия. Одна из них была учреждена в Петербурге, вторая - в Псковской губернии, третья - самая крупная, любимое её детище - в Москве, на Покровской (ныне Бакунинская) улице.

Все эти благотворительные учреждения успешно действовали вплоть до октябрьского переворота 1917 года: оказывали медицинскую помощь, давали приют и воспитание сиротам, обучали детей грамоте и ремеслу, выхаживали раненых во время русско-турецкой (1877-1878 г.г.), русско-японской (1904-1905 г.г.) и 1-й мировой войн.

 

«…Не сойду с Креста»

В 1873-1874 годах Митрофании предъявили ряд тяжких обвинений, в том числе в подлоге векселей. Время тогда было очень непростое - на фоне государственных реформ Россию сотрясали разного рода социальные конфликты.

«И вот в эту эпоху безверия и разврата… являются епархиальные общины сестёр милосердия - учреждения, своей благотворительной деятельностью угрожающие распаду нигилизма, - писала игумения Митрофания. - Это поняли те, которым не нравилось это нововведение, и возбудили дружное восстание против меня, учредительницы этих общин. Тяжело мне, я одна борюсь с этим морем вольнодумства, и чем всё кончится, не знаю. Знаю только, что я буду бороться до конца, не сойду сама с креста, пока не сведут меня те, которые меня на оный пригвоздили, не с целью моих страданий, а с целью блага общественного».

Инкриминируемые ей  преступления - мошенническое присвоение денег и вещей московской купчихи Медынцевой, подлог завещания богатого серпуховского купца Солодовникова и векселей петербургского купца Лебедева, игумения Митрофания не признала. Она пыталась доказать, что для обеспечения уже обещанных пожертвований она загодя брала у жертвователей векселя на имена своих служащих и партнёров, брала и пустые вексельные бланки с подписью владельца, использовала их как платёжное средство на благо общины.

Версия Митрофании не нашла подтверждения в материалах дела, а подписи на векселях признали поддельными. Купец Лебедев давно и успешно вёл дела в Москве и других городах. Всё было у Дмитрия Николаевича - капитал, торговля, дом. Но захотелось почёта, признания, наград. Многие купцы в прошлом мечтали о дворянском гербе на вывеске своей лавки. Сделав крупное пожертвование обители, купец стал ждать награды… На суде защитники игумении утверждали, что Лебедев был не против векселя, подписанного не им, но заверенного Митрофанией, вот только ордена приш-лось ждать очень долго, и обиженный в своих надеждах обратился к властям. Лебедев это не подтвердил.

Что же до фабриканта, заслужившего звание ману-фактур-советника, почтенного старца Михаила Герасимовича Солодовникова, то в юности он был вовлечён в секту скопцов. Мало того, что он лишился мужского достоинства - само скопчество каралось по закону очень строго. Причём утаивание своей принадлежности к секте, пусть даже давней, приравнивалось к реальному сектантству. Солодовников долгие годы таился. Потом откупался взятками. В конце концов над стариком нависла угроза ареста, суда и ссылки. Наследники утверждали, что он обратился за помощью к Митрофании, которая за это взяла с него большие деньги и переделала завещание. Вскоре купца арестовали, через десять месяцев он был приговорён к ссылке на поселение в Сибирь... Защита утверждала, что всё было сделано согласно его воле, но ни подтвердить это, ни опровергнуть уже не представлялось возможным: сразу после оглашения приговора Солодовников  умер в тюрьме.

Московская купчиха Прасковья Ильинична Медынцева была лишена права распоряжаться своими капиталами «вследствие нетрезвого поведения и расточительной жизни», иными словами, по причине хронического алкоголизма со всеми вытекающими последствиями. Никакие вразумления уже не достигали цели. «Купчихой, допившейся до идиотизма» была названа Прасковья Ильинична в одной из корреспонденций о суде над Митрофанией, и в мае 1870 года над Медынцевой по просьбе мужа и сына была учреждена опека с разрешением выдавать ей на жизнь не более 500-600 рублей в месяц. Ради снятия этой опеки Медынцева была на всё согласна. Она выдала Митрофании векселей на 50 тысяч рублей - это было приз-нано судом. Защита утверждала, что и пустые вексельные листы с подписями  она отдала игумении сама, по доброй воле, на благие дела, но сама купчиха, то и дело меняя свои показания, это так и не приз-нала.

Сенат и Синод потребовали от консистории провести собственное расследование. В результате появилось их  «Мнение», которое вкратце сводилось к следующему: во-первых, игумения Митрофания, как лицо духовное, подлежала церковному суду, а не общегражданскому, и во-вторых, не она обманула Лебедева, Солодовникова и Медынцеву, а они её - обещали пожертвования, но не дали.